Ответы
- Какой прелестный цветок! - сказала женщина и поцеловала красивые пестрые лепестки. (Ганс Андерсен)
Торговцам, которые пришли к нему и отговаривали его усерднее всех, он сказал:
– Ваши доводы неубедительны. Вы только о том и заботитесь, как бы не пострадала ваша торговля. Вы стремитесь наживать деньги, а я стремлюсь спасать души. Язычники этой темной страны должны быть спасены. (Джек Лондон)
– Вон там стоит Стив, – сказал сенатор дочери. – Помаши ему на прощание, Дороти! (Джек Лондон)
Торговцам, которые пришли к нему и отговаривали его усерднее всех, он сказал:
– Ваши доводы неубедительны. Вы только о том и заботитесь, как бы не пострадала ваша торговля. Вы стремитесь наживать деньги, а я стремлюсь спасать души. Язычники этой темной страны должны быть спасены.
— С вас четыре доллара пятьдесят центов. — Продавец терпеливо держал в вытянутой руке стакан с сандеем. ( Кинг)
— Господи Иисусе, — повторил кроткий голос у правого локтя Клая. Он повернулся и увидел невысокого мужчину, с редеющими темными волосами, крошечными черными усиками и в очках с золотой оправой. — Что происходит? (кинг)
— Я позвоню копам, — внезапно осенило Клая, — У нее есть сотовый. — Он ткнул пальцем в женщину во «властном костюме», которая уже мертвой лежала в луже собственной крови. — Она звонила по нему перед тем… вы понимаете, аккурат перед тем, как началось все… (Кинг)
–Как ты смеешь так обращаться с бедным мальчишкой! Как смеешь быть таким грубым, хотя бы с самым последним из подданных моего отца! Сейчас же отвори решетку – слышишь?– и впусти его! ( М Твен)
— Эй, сударь! — закричал он. — Вы! Да, вы, прячущийся за этим ставнем! Соблаговолите сказать, над чем вы смеетесь, и мы посмеемся вместе! (Дюма)
— О да. несомненно! — ответил капитан. — Сам я, не задумываясь, ваяя бы на борт «Пилигрима» свою семью. «Пилигрим» — отличное судно, хоть в этом году оно неудачно закончило промысловый сезон. (Жюль Верн)
Посмотрев на своего маленького сына, которого она держала за руку, миссис Уэлдон закончила:
— Итак, в путь, капитан! ((Жюль Верн)
Том сказал:
— Ну вот, мы соберем шайку разбойников и назовем ее “Шайка Тома Сойера”. (М. Твен)— Чепуха! Это не грабеж, если угонять скотину и тому подобное, это воровство, — говорит Том Сойер. — Мы не воры. (М. Твен)
Ответ:
«Что же ты хмуришься, брат, — спросил его Кирила Петрович, — или псарня моя тебе не нравится?»
«Нет, — отвечал он сурово, — псарня чудная, вряд людям вашим житье такое ж, как вашим собакам. "
«Мы на свое житье, — сказал он, — благодаря бога и барина не жалуемся, а что правда, то правда, иному и дворянину не худо бы променять усадьбу на любую здешнюю конурку. Ему было б и сытнее и теплее».
По нынешним понятиям об этикете письмо сие было бы весьма неприличным, но оно рассердило Кирила Петровича не странным слогом и расположением, но только своею сущностью: «Как, — загремел Троекуров, вскочив с постели босой, — высылать к ему моих людей с повинной, он волен их миловать, наказывать! да что он в самом деле задумал; да знает ли он, с кем связывается? Вот я ж его... Наплачется он у меня, узнает, каково идти на Троекурова!»
Потом, обратясь к Кирилу Петровичу: «Слыхано дело, ваше превосходительство, — продолжал он, — псари вводят собак в божию церковь! собаки бегают по церкви. Я вас ужо проучу...»
« Здорово, здорово, няня, — повторял он, прижимая к сердцу добрую старуху, — что батюшка, где он? каков он?»
Он грозно взглянул на Шабашкина, ища к чему привязаться, чтоб его выбранить, но не наше достаточного к тому предлога, сказал ему сердито: «Пошел вон, не до тебя».
«Скорей, скорей в город за лекарем!» — кричал Владимир.
«Кирила Петрович спрашивает вас», — сказал вошедший слуга. Владимир бросил на него ужасный взгляд.
«Молчи, няня, — сказал с сердцем Владимир, — сейчас пошли Антона в город за лекарем».
«Батюшка ты наш, — сказала она пискливым голосом, — погубишь ты свою головушку! Кирила Петрович съест нас».
Вдруг Владимир явился между людьми и отрывисто сказал: «Не надобно лекаря, батюшка скончался»
Больно спесив Кирила Петрович! а небось поджал хвост, когда Гришка мой закричал ему: «Вон, старый пес! долой со двора!»
«Переговори, батюшка, — закричали ему из толпы, — да усовести окаянных».
«Стойте смирно, — сказал он им, — а я с приказными переговорю».
Исправник, высокий и толстый мужчина лет пятидесяти с красным лицом и в усах, увидя приближающегося Дубровского, крякнул и произнес охриплым голосом: «Итак, я вам повторяю то, что уже сказал: по решению уездного суда отныне принадлежите вы Кирилу Петровичу Троекурову, коего лицо представляет здесь господин Шабашкин. Слушайтесь его во всем, что ни прикажет, а вы, бабы, любите и почитайте его, а он до вас большой охотник».
«Позвольте узнать, что это значит», — спросил он с притворным холоднокровием у веселого исправника.
«А это то значит, — отвечал замысловатый чиновник, — что мы приехали вводить во владение сего Кирила Петровича Троекурова и просить иных прочих убираться подобру-поздорову».
«А ты кто такой, — сказал Шабашкин с дерзким взором. — Бывший помещик Андрей Гаврилов сын Дубровский волею божиею помре, мы вас не знаем, да и знать не хотим».
«Да что на него смотреть, — закричали дворовые, — ребята! долой их!» — и вся толпа двинулась.
Вот, надеюсь помогла.